Кошки, которые ушли

Был недавно в Чебоксарах — прекрасный, чистый город. День моего посещения тоже выдался чистым, тёплым, солнечным. Утро было прекрасным. Таким оно обычно встречает вас у моря, в Коктебеле, а никак не в Чебоксарах — у Волги. Чисто вымытое голубое небо. Чистые, залитые солнцем немноголюдные улицы.

Зашёл в троллейбус, оплатил проезд, встал на задней площадке. На следующей остановке зашли,… нет — заползли двое. Двое этих людей составляли собой часто встречающийся тандем опустившихся мужчины и женщины. Как и положено такой паре, в 10 утра, прекрасного солнечного утра, когда единственные мысли не занятого делами человека могут быть лишь о чистоте природы, мысли этих двоих уже расползались в разные стороны под действием алкоголя. Причём расползались не только их мысли, но и движения носили весьма размытый характер. Странно, что сами они, в отличие от своих мыслей, ползли в одном направлении - вверх по ступеням троллейбуса.

Женщина неопределённого возраста (женщина ли?) и её мужчина (её ли?) были довольно упорны в своём стремлении стать пассажирами. Женщина одолела подъём довольно быстро, а вот второму будущему пассажиру, который пыхтел, фыркал и отдувался, не удавалось справиться с собственным непослушным телом. Через довольно продолжительный промежуток времени, когда находящиеся в троллейбусе люди уже начали нервничать, ему удалось забраться лишь на подножку.

Утомлённый ожиданием водитель спешно закрыл заднюю дверь. Щёки состоявшегося пассажира тут же раздулись от возмущения: одно его плечо оказалось зажатым между дверями. Он начал ругаться. Точнее — пытаться ругаться и пытаться освободиться. Каким-то образом его хаотичные и невнятные, но резкие действия напоминали агонию. Он издавал довольно громкие странные звуки — очевидно, требовал открытия дверей.

Сердобольная женщина из середины салона, уставшая от наблюдения всего этого безобразия, чётко и громко озвучила для водителя просьбу бьющегося об автоматическую дверь страдальца.

Троллейбус не успел тронуться, и поэтому возмущённый и пьяный человек (человек ли?) практически сразу же после вербальной помощи женщины из середины салона получил то, чего хотел. Специально для него, подобно Сим-Симу, двери на задней площадке расступились в стороны.

Только что буйный и довольно активный борец за свои права пассажира вдруг как-то обмяк и, словно мешок с трухой, вывалился наружу. Послышался неприятный, неприятный до мурашек на спине звук: будто кто-то раздавил скорлупу сваренного в крутую яйца. Под пронзительно голубым небом и не менее пронзительным солнцем из-под затылка выпавшего стала медленно растекаться лужа тёмной крови.

Первой, почти сразу же, заголосила сердобольная женщина из середины салона: «Вызовите скорую!» Двое молодых людей с задней площадки сверкнули крышками мобильных телефонов. Какой-то мужчина, спустившись вниз на тротуар, пытался хлопками по щекам привести выпавшего (мужчину ли?) в чувство. В ответ его уже не пьяные, но как-то странно сосредоточенные глаза смотрели в небо.

Спутница пьяного мужчины вдруг словно растворилась непонятным образом. Про себя я мрачно отметил, что женщинам вообще свойственно исчезать в тот момент, когда у их мужчин появляются проблемы.

Стало ясно, что троллейбус дальше не пойдёт. Народ начал покидать его и пересаживаться на подошедший сзади. Вышел водитель и опустил машине рога, отчего она стала похожа на прижавшего уши зайца. Молодые люди с мобильниками остались у тела.

Увлекаемый людьми, я тоже вышел под солнце. Человеки шествовали мимо тела: некоторые из них ахали, другие осуждающе и брезгливо морщились. Они проходили мимо, увлекаемые своими соседями и какими-то мыслями. Наверное, как и я, мыслями, связанными с возникшей ситуацией.

Мысли, оттолкнувшись от пропавшей женщины, преобразились странным образом и медленно и тяжело, как чёрные воды Стикса, наполненного нефтью, стали проникать в чашу моего сознания. Я погружался в глубину себя... себя ли?

Совсем недавно, буквально накануне, я встретил своё 30-летие. Всего один, всего один ледяной выдох в мою спину дал мне понять, что она сзади. И что молодость — тоже позади. Она прошла также незаметно, как некогда прошло детство.

30 лет — это как приговор. Условный, но приговор. Что чувствует человек в 40, когда приговор уже не условный и обжалованию не подлежит?

Я подумал о годах, прожитых с 20-ти до 30-ти. Почему-то именно эти годы вызвали во мне сожаление. Я жалел об упущенных возможностях, которые были отданы в жертву ненужным стремлениям. До 20-ти я прожил жизнь какую-то цельную и полную, самостоятельную, свою. Каким-то образом она была отделена от последующих 10-ти лет. Можно сказать, что это была отдельная жизнь. 20 лет, подобно бухгалтерским бланкам, были заполнены, запечатаны, подписаны и сданы в архив, где были похоронены и преданы забвению.

Никогда в своих мыслях я не возвращался к ситуациям, которые были прожиты мной в той жизни. Если они и всплывали в моём сознании из небытия, то проплывали мимо и уходили из него, не вызывая никаких оценок, никакого отношения к себе в них. Это были сцены из чьей-то чужой для меня жизни. Всё, что должно было быть сделано в эти 20 лет, было сделано. Все счета были закрыты.

И лишь последние 10 лет оставались зияющей чёрной дырой, которую уже, похоже, было не залатать.

Я думал о женщинах. О женщинах, которым свойственно исчезать. О женщинах, которых я игнорировал. О тех женщинах, которые сами, как кошки, просились на руки, чтобы я их погладил. Но я их не брал. Кошки смотрели на меня недоумённо-вопросительно большими глазами, а я на них смотрел глазами внимательными, но отрешёнными.

В каждом возрастном периоде жизнь даёт аванс, какую-то возможность, предлагает приобрести определённый опыт. Для чего-то он нужен, этот опыт. И логически здесь невозможно объяснить всё. Опыт может быть трудным и непохожим на чужой, но он даёт ощущение полноты жизни. Пройдя его, ощущаешь, что эти мгновения были прожиты не зря. Нет сожаления ни о чём.

Жизнь — это мозаика, сложенная из ваших опытов. Какие-то её элементы уникальны. Какие-то из них обязательны.

Теперь кошек нет. Их время прошло. Только понял я это post factum. Я понял, что их время прошло уже тогда, когда их время действительно прошло. Теперь я могу смотреть не в их глаза, а только на их хвосты и на точки под их хвостами.

Я сожалею о кошках. Хотя кому-то это может показаться глупым. Я сожалею о них, как об упущенной возможности, проигнорированной возможности, которую предлагала мне жизнь.

Что предложит мне жизнь теперь? Какие возможности я буду игнорировать? Какие из них я отвергну из страха? В чём я буду жить наполовину? О чём я буду сожалеть через 10 лет?
О чём я буду сожалеть в последний момент?